Девушка в белом беретике
Ее сожгли заживо 19 марта 1944 года под Симферополем, когда до освобождения города оставалось меньше месяца – фашистов выбили отсюда 13 апреля. Сожгли ее не в печи, как 8 тысяч узников лагеря смерти, разбитого на территории совхоза «Красный» под Симферополем. О нем знают немногие, а ведь печи там стояли те же, что в Бухенвальде и Освенциме! Ее сожгли показательно, на костре, потому что она была советской разведчицей, а выдали ее гитлеровцам свои же, земляки.
Семейная история – как пресловутая кощеева иголка в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце, а заяц в сундуке, а ключ в море… Никогда не знаешь, что обнаружится в глубине туго закрученной генетической спирали. Пишешь в школе май за маем сочинения о героях войны, не подозревая, что их фотографии пылятся в альбомах и у тебя дома, ожидая, когда ты расскажешь их историю…
Крымская Жанна Д'Арк
Ее сожгли заживо 19 марта 1944 года под Симферополем, когда до освобождения города оставалось меньше месяца – фашистов выбили отсюда 13 апреля. Сожгли ее не в печи, как 8 тысяч узников лагеря смерти, разбитого на территории совхоза «Красный» под Симферополем. О нем знают немногие, а ведь печи там стояли те же, что в Бухенвальде и Освенциме! Ее сожгли показательно, на костре, потому что она была советской разведчицей, а выдали ее гитлеровцам свои же, земляки.
Этот высокий подвиг не отмечен ни одной наградой. Место, где предали ее смерти, а потом земле, не известно. Напрасно безутешная мать Нина Павловна искала могилу дочери. Похоронка принесли в середине июля, когда след уже остыл, а архивы разведки то ли не сохранились, то ли не вели их вообще в том аду.
В извещении о смерти, отправленном из Варениковского райвоенкомата на имя отца разведчицы – Григория Васильевича Рябухи, о ее гибели сказано скупо и сухо, да еще с ошибкой в фамилии (написано «Федоренко Евдокия Григорьевна», а надо – «Федорченко»): «Ваша дочь, красноармеец такая-то в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб 19 марта 1944 г. Похоронена с отданием воинских почестей в районе Симферополя Крымской АССР». А ниже крупными буквами сообщается, что «настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии» и стоят две подписи – райвоенкома капитана Головача и начальника 1-й части лейтенанта Перцевого. Размашистые такие, загогулистые! Что же вы, товарищи командиры, девчонку от страшной смерти не уберегли?
Дочки-бабушки
Назвать ее бабушкой у меня язык не поворачивается! Погибла-то она в 25 лет. Дочке моей сейчас столько же. И ведь как похожи – тот же овал лица, разрез глаз, цвет их карий и даже родинка в одном и том же месте на щеке у обеих! Сразу видно – родня, хотя и не прямая: крымская наша Жанна Д.Арк приходится моей бабушке Маше младшей сестрой, а моя дочь ей соответственно – правнучатой племянницей. Ближе-то все равно у Дуси никого нет, родных внуков-правнуков не осталось. А ведь могли они быть у нее! Предвоенное поколение не в пример нынешнему спешило жить, будто знало, что на роду ему отпущен короткий век.
Прямой взгляд с вызовом, непослушная прядь темных густых волнистых волос слева подколота невидимкой, а на правое ухо по довоенной моде лихо сдвинут берет. На двух ее фотокарточках (а больше-то и нет у меня!) ракурс съемки и наклон головы одинаковый, а вот береты разные: один пушистый – мохеровый, другой поплотнее, из войлока или фетра – не разберешь, но оба белые и набекрень. Видно, что бабушкина сестрица любила помодничать! Дело-то молодое…
Уроки немецкого
Пятеро их было у родителей, и все вышли в люди. Старший сын Степан районную газету выпускал. Дочери Мура (в те годы почему-то считалось, что «Маша» звучит простовато), Надя и Рая учительствовали в начальной школе. А Дуся, четвертая по счету в семье, пошла по стопам отца – колхозного полевода прямиком в анапский сельскохозяйственный техникум. Скажи ей кто-нибудь, что сначала нужно образование получить да для себя пожить, а потом заводить семью, она бы этому человеку в лицо рассмеялась: «Как это для себя? Жить нужно для других!» Вот потому-то за свою короткую жизнь все успела: и замуж выйти в 18 лет за однокурсника Ваню Федорченко, и сына Эрика родить в 19, и лидера германских рабочих Эрнста Тельмана тогда многие мальчиков называли. Но, может, Тельман тут и ни причем, а просто ей имя понравилось немецкое! Она ведь любила этот язык, он хорошо давался ей в школе, да и подруги у нее были из обрусевших немцев, чьи предки переселились на Юг России по приглашению Екатерины Второй. Обрусеть-то они обрусели, но родной язык не забыли, говорили на нем дома. А Дуся практиковалась вместе с ними. Хороший немецкий пригодился, когда в станицу вошли фашистские захватчики: она устроилась к ним в комендатуру переводчицей для сбора разведданных. Насколько это было рискованно, объяснять никому не надо: фильмы о войне смотрели, книги читали… Но даже сотни книг и фильмов не передадут того ежедневного ужаса, который пришлось ей пережить.
Скажи ей кто-нибудь, что сначала нужно образование получить да для себя пожить, а потом заводить семью, она бы этому человеку в лицо рассмеялась: «Как это для себя? Жить нужно для других!» Вот потому-то за свою короткую жизнь все успела: и замуж выйти в 18 лет за однокурсника Ваню Федорченко, и сына Эрика родить в 19, и геройски умереть за родину в 25.
Миссия невыполнима
С партизанским движением в Гостагаевской с самого начала не задалось. Степь да степь кругом, видно любого как на ладони, а на сопках северокавказского предгорья не лес, а так – редколесье. Это вам не брянские чащобы – от врагов не спрячешься! Командира партизанского отряда – деда моего Ивана Александровича Ковалева фашисты схватили по наводке предателей в этом горе-лесу близ станицы практически сразу. Он еще толком никакого отряда и собрать-то не успел! Пытали его в бывшем здании школы и через несколько дней расстреляли.
Не знаю, как ему это удалось, но перед смертью он успел передать родным карточку, которую носил в нагрудном кармане. Свежую, всего за месяц до того снятую бабушкой. Стоит она на ней 30-летняя, с суровым лицом, приподняв повыше 2-летнего папу (ребенком он все ждал, что отец вернется с войны, а в руках у него – велосипед!) и приобняв за плечи его 7-летнего брата, который смотрит в камеру с испугом. На обороте каллиграфическим учительским почерком выведено: «10/VIII – 42 года. Фотографировалась посреди войны. Не знаю – удастся ли ее пережить! Вспоминай иногда жену да детей Борю и Вову».
Анапская Хатынь
Вот и получается, что разведчица Евдокия по лезвию бритвы ходила! Судите сами: муж старшей сестры – расстрелянный партизанский командир, ее собственный муж бьет немцев на фронте, там же воюет и младшая сестра Рая. Когда наши части отступали из станицы, она выбежала провожать их с трехлетней дочкой Майей и все – только ее и видели! Дедушка Гриша с бабушкой Ниной не сразу разобрали детский лепет – малышка пыталась передать им мамино послание. Всего два слова: ушла на войну!
Когда станицу освободили, от беглянки пришло письмо с просьбой положить цветы на могилку дочки Майечки. Читали его вслух, и пятилетняя уже дочка удивилась: «На какую еще могилку?» А ведь у матери были все основания считать, что фашисты не пощадили ее дитя – она же ушла на фронт, а с родными добровольцев не церемонились.
Гостагай недаром называют анапской Хатынью! 134 жителя станицы, в основном женщины и дети, зверски заморены в «душегубке» отравляющим газом. Загоняли в нее живых, а через 17 км пути сбрасывали в яму уже мертвых. Немцы стояли в станице чуть больше года – с 30 августа 1942-го до 23 сентября 1943-го. Перед самым отступлением, когда шли тяжелые бои на так называемой «Голубой линии» оккупанты забрали 40 детей в возрасте от полутора до 13 лет, чтобы перелить их кровь своим раненым. Всю, без остатка! Всего же за этот страшный год они замучили 198 человек: 45 мужчин, 86 женщин и 67 детей.
Просто чудо, что Дусе удалось уцелеть в этой мясорубке! Другая бы не испытывала судьбу – осталась дома растить сына и ждать мужа с фронта. Но она была бойцом Красной Армии, ее ценным кадром, разведчицей, а война еще не закончилась! Красноармеец Евдокия Федорченко получила приказ отступать вместе с немцами в Крым и, конечно же, выполнила его. За 7 месяцев ей удалось передать домой два письма, но сохранилось лишь одно, последнее.
3/III–44 г. Здравствуйте, дорогие папа, мама, Мура, Надя и головастики: Боря, Алик, Эрик, Майя, Вова и Ниночка! Как соскучилась я по Вас – передать невозможно. Вот туже четыре месяца, как я из дому, а кажется – целая вечность. Я писала Вам еще одно письмо раньше, это удалось еще написать. Как много хочется сказать Вам, но на бумаге не передать того, что чувствуешь. Скажу только одно, что я завидую Вам, – Вы все вместе, а я одна и в чужом краю, там вместе с Вами легче было переживать любые условия, а тут я живу неплохо материально, но как переживаю морально – этого Вам не понять. И еще сильнее растет ненависть к проклятому врагу, еще сильнее сжимаются кулаки против этих мерзавцев, разбивших нашу счастливую и радостную жизнь, превративших страну солнца в гробницу. Много я увидела за это время еще и сейчас горю одним желанием: быстрее добить врага, освободить нашу священную землю от этих извергов, чтобы дать возможность народу свободно дышать. Прошу Вас, помогайте всеми силами восстанавливать народное хозяйство, идет весна – вспоминаю наш огород, хочется помочь Вам, но в этом году я не смогу помочь, а кажется, упала бы на Землю и кричала и целовала б свою Землю, хоть бы кусочек увидеть своей Родины, как ни хорошо здесь, а где родилась и выросла – самое дорогое. … Обо мне не горюйте, я живу неплохо, только скучаю, но придет время – увидимся, будем радоваться вместе нашей победе над врагом. От Вас я вряд ли получу что, но сама при возможности буду писать, пока не пишите, так как думаю, скоро переменим адрес. А как бы хотелось узнать хоть слово от Вас. Как здоровье всех Вас? Как переживаю, что идет весна, а Эрик и голый и босый, и я ничего не могу сделать, хотя и имею возможность… Целую всех Вас и крепко обнимаю. Учите Эрика понемногу, я болею, что подходит время отдавать его в школу, а у Вас там целые ясли. Будем надеяться, что скоро увидимся. Еще целую и желаю Вам счастья. Молитесь за мой успех и за мою жизнь!
Мученица за Отчизну
Военная цензура почти полностью вымарала из него абзац, сочтя секретными сведения о земляках, с которыми разведчица случайно столкнулась в Крыму. А ведь один из них выдал ее врагу, учитывая, что письмо датировано 3-м марта 1944 года, а погибла она 19-го. Кто-то из знакомых, судя по незачеркнутым фрагментам, приехал с одной женщиной, а уехал с другой, и эта другая живет с отцом и братом. О ком-то Дуся слышала, а о ком-то и не знает. А еще она сообщает, что «как-то встретила» человека, который «сапожничает, он везде как дома у братьев и сестер своих, был у меня. Здесь они все…»
Кто из этих людей предал ее? Чтобы разобрать замазанные чернилами фамилии, нужна специальная экспертиза. Вот только Дусины родители и без нее догадывались, о ком шла речь, хотя знание это при себе держали. Ведь правду о ней не рассекретили, за подвиг не наградили. А люди разные бывают: не поверят ведь, что разведчица, скажут – предательница. Дусин сын Эрик погиб, ввязавшись в драку с негодяем, оскорбившим память его матери. А вслед за внуком один за другим угасли родители Евдокии: у матери не выдержало сердце, а через месяц ушел отец.
Они были из редкой породы неразлучников, которые не живут друг без друга. И голоса у обоих были дивные, как у птиц. По молодости прадед пел в церковном хоре. Так с верой в сердце и отслужил строевую в Ашхабаде и Тегеране, а затем и Первую мировую отвоевал на Кавказском фронте, спасал армян в дни резни под Эрзерумом. Вера его закончилась в 1918-м году, не выдержав испытания большевистским концлагерем для казаков.
Тем более удивительно, что его воспитанная в атеизме героическая дочь – советская разведчица, комсомолка, красноармеец, предчувствуя близкую погибель, просит родителей в конце своего последнего письма: «Молитесь за мой успех и мою жизнь!» Повесть ее жизни одна добрая слушательница подытожила так: «Выходит, она великомученица за Отчизну перед Богом, ваша Евдокия!» Да, именно так оно и получается, лучше и не скажешь…
Безумству храбрых
Кто из нас в детстве не зачитывался «Повестью о Зое и Шуре», написанной Любовью Тимофеевной Космодемьянской, и не пытался представить себя на месте ее детей, задаваясь вопросом: а я бы так смог? На их примере воспитаны целые поколения, их подвиг увековечен, чего не скажешь о сотнях тысяч других павших смертью храбрых. В 1970-х в учебниках истории писали, что на войне погибли 22 миллиона советских людей, из них 8600 солдат и офицеров. Сейчас по уточненным данным говорят о 27 миллионах и 15 тысячах кадровых военных. Колоссальные потери, невероятное самопожертвование!
Что героизм на войне был не единичным, а массовым явлением, признавали даже враги, возмущавшиеся «неубиваемостью» советских воинов. В мемуарах, вышедших к 70-летию окончания Второй мировой войны, некий престарелый итальянский генерал с раздражением вспоминает о «чудовищной» храбрости русских: расстреливаешь одну волну поднявшихся в атаку солдат, а за ней встает другая, и конца-края этому «безобразию» не видно! Что им всем и вправду жизнь не дорога?! Дорога, конечно, но Отчизна дороже. Недаром же в песне «Последний бой» говорится, что «за нее и умереть совсем не страшно, хоть каждый все-таки надеется дожить».
Сколько безымянных Александров Матросовых прикрыли своей грудью амбразуру дота! Сколько Викторов Талалихиных пошли на таран в небе, а Николаев Гастелло погибли на земле, направив подбитые самолеты в гущу вражеской техники! Имен всех достойных Звезды Героя мы никогда не узнаем, но можем попытаться спасти от забвения хотя бы некоторые из них, чья повесть еще живет в семейных архивах.
Памяти Евдокии Григорьевны Федоренко
К страшной судьбы арифметике
Весь её вид не готов –
Девушки в белом беретике
В стиле тридцатых годов,
С бровками ниточкой узенькой,
Взглядом, где столько тепла…
То-то прабабушка Дусенькой
Младшую дочку звала:
Миленькой, маленькой, родненькой –
Младших ведь любят сильней!
А на щеке её родинка
Там, где у дочки моей.
Нету ни тени косметики,
Волосы не завиты.
Девушка в белом беретике –
Кровного сходства черты
Не исказит увяданием
Грифеля лет остриё.
С воинской славы отданием
Похоронили её
Под канонады звучание
В самом начале весны
За год лишь до окончания
Той бесконечной войны
То ль под коническим тополем,
То ль на морском берегу,
Где-то там под Симферополем –
Точно сказать не могу:
Нет в похоронке конкретики,
Места не вызнала мать.
Девушке в белом беретике
Было всего двадцать пять.
Всё, что нам фразами жгучими
Скупо о ней донесли:
«Так же, как Зою, замучили.
Так же, как Жанну, сожгли».
