История «Муравья» о том, как слова маленькой дочери заставили его преодолеть трудности и жить дальше
Иногда одно предложение, сказанное ребенком, становится сильнее всего на свете. Сильнее страха, сильнее боли, сильнее самого отчаяния. Об этом – монолог бойца СВО Евгения Архипова из поселка Кубанского с позывным «Муравей», который записал корреспондент «СГ».
«Для меня самыми сильными словами стал вопрос моей младшей дочки Вари. Она спросила меня об этом по телефону, когда я был в зоне проведения спецоперации. Варя, конечно, не помнит. Но я запомнил навсегда.
И в тот день, первого апреля 2025 года, когда я полз по развороченной земле, оставляя за собой кровавый след, в голове у меня звучало только это: «Папа, ты отведешь меня в парк, как вернешься?» Я должен был выжить, чтобы выполнить обещание.
До всего этого была обычная жизнь. Мирная и прочная, как фундамент. У меня была рабочая профессия, где руки и голова всегда были при деле. Была моя крепость – семья. Жена Алёна, мой тыл и поддержка. Старший сын Серёжа – ему как раз девять исполнилось, когда я ушел защищать Отчизну. И она, наше позднее счастье, Варюша. Годовалый малыш, который только начал узнавать мир и меня, своего отца. В этой гражданской жизни не было ничего важнее их. Все, что я делал, было ради них.
Повестка пришла в октябре 2022-го. 18 числа. Близкие, конечно, в шоке. Моего младшего брата уже мобилизовали в первом потоке. Он до сих пор на Луганском, воюет. А у меня… знаете, была гордость. Странное чувство, но оно было. Гордость, что снова нужен, что мой опыт – а я отслужил срочку еще в Чечне, ветеран боевых действий – снова пригодится. Было и желание находиться рядом с братом, плечом к плечу, но судьба распорядилась иначе – я попал на Запорожское направление. Но мысль о том, что мы с братом хоть и в разных частях, но участвуем в одной операции, грела.
На передовой главной опорой стали не мысли о доме, хотя они горели внутри постоянным огнем. Главными стали товарищи. Те ребята, с которыми мы сошлись в Майкопе, пока формировали наше подразделение. Мы стали братьями. Настоящими. До сих пор общаемся, болеем друг за друга. Вот одного жду в отпуск, если отпустят, очень хочу повидаться. Это та связь, которую не разорвать. Когда знаешь, что сзади тебя прикроют, дорогого стоит.
А потом был тот самый день. Первое апреля. День дурака. Ирония судьбы, да? Сказать, что я к этому отношусь с юмором… Скорее, с пониманием абсурда.
Шли тяжелейшие бои, третий день уже «летало» все, что может летать. Я двигался к командиру, по, казалось бы, уже проверенному месту. И… подорвался.
Землей, видимо, присыпало мину или растяжку.
Взрыв. Первые секунды… Шок. Но не паника. Ощущение, будто ногу отбили чем-то тяжелым до онемения. Обернулся и понял. Ниже колена… пустота. Распылило. Даже смотреть не на что. Включается какой-то древний, животный механизм выживания. Никаких эмоций, только четкий алгоритм: осмотр, первая помощь. Сделал себе перевязку жгутом, не понравилось, слабо. Пополз назад, туда, откуда начал движение, забрался в укрытие, разделся, достал аптечку. Сделал все по новой, как учили, уже качественно, пережгутовался. Потом начал думать, как двигаться. Надо было «упаковать» рану, чтобы не занести инфекцию. Пришлось отрезать то, что уже не держалось. Хирургическими ножницами из той же аптечки. Делал это спокойно, как будто чинил сломанный механизм. Мысли были ясные, холодные...
На СВО у Евгения Архипова был позывной "Муравей" , фото предоставлено Е Архиповым
Понимал, что оставаться здесь – смерть. «Птички» (дроны) работали круглосуточно. Одна улетает, другая на ее место прилетает. Если за мной придут ребята, это станет для них ловушкой. Значит, надо выбираться самому.
Было около шести вечера, смеркалось. У «птичек» в это время короткая передышка.
Сначала попробовал прыгать на одной ноге. Невыносимо тяжело и медленно. Лег и пополз. И тут началась охота.
Три раза на меня заходили. Сперва залетел «камикадзе» – у него такой противный, высокий звук, вжи-и-и-ик. Я лежал в окопе, наполовину накрытом маскировочной сеткой. Услышал его и решил: лучше я тебя слышать не буду. Попадешь, так попадешь, но этот вой, этот предсмертный свист я слушать не хочу.
Заткнул уши пальцами и замер. Лежу, не слышу. Отодвинул палец – он все еще летает. Так и лежал, в тишине, которую создал себе сам.
Первый раз он взорвался сзади. Потом прилетели «глаза» – разведывательный дрон. Он не воет, он жужжит и висит, как хищная птица, высматривая. Полежал, не дыша. Потом снова «камикадзе». Опять взрыв, опять земля дыбом. Я даже не оборачивался. Просто лежал, вжавшись в грунт, «отключив» слух, чтобы не сойти с ума.
После того как «глаза» улетели, я пополз дальше. И увидел впереди, посреди окопа, мерцает красный огонек. Мина на движение. Сердце упало. Выхода нет. Пока не прилетел «сбросник» – тот, что сбрасывает боеприпас сверху, – надо было уходить. И увидел рядом вход в «лисью нору» – старый блиндаж, метра четыре глубиной, с хорошим накатом. Туда и нырнул. Перевязался еще раз, отдышался и снова в путь.
В одиннадцать вечера я услышал голоса. Наши. Кричали что-то. Я отозвался. Мне крикнули: «Не двигайся! Будь на месте!» Я нашел воронку, сел в нее, как в кресло. И только тогда позволил себе выдохнуть. Силы кончались. Ребята нашли меня, перебинтовали как следует, довели до командира. А в двенадцать ночи начался наш путь на «ноль» – исходную точку. Четыре километра. Двое парней несли меня на себе, под огнем. До машины добрались только к шести утра. Прошло больше двенадцати часов с момента ранения.
Потом был полевой госпиталь, ампутация. Потом Мелитополь, потом другой госпиталь, реампутация. В сознание окончательно пришел только третьего апреля, в четыре утра.
Многие потом спрашивали: когда осознал, что остался без ноги, что произошло непоправимое? Я осознал это сразу, в ту же секунду, как обернулся. И не было в этом осознании ни паники, ни жалости к себе. Был только холодный факт: ноги нет. Но есть цель – жить. Потому что в голове, как мантра, звучал тот самый детский Варин вопрос: «Папа, ты отведешь меня в парк?» Все остальное стало неважно. Даже фантомных болей потом не было, наверное, потому что мозг был занят другим – он уже строил планы, как я буду выполнять свое обещание.
Моим главным лекарем в борьбе стал собственный настрой. Не психолог, не таблетки (хотя, конечно, и они нужны), а железное внутреннее решение: я не сломлен. Я жив. И я вернусь к своим.
На СВО меня представили к награде «За спасение погибавших». Это о спасении товарищей. Но в тот день я спас и себя. Ради того, чтобы увидеть, как Варя катается на качелях.
Сейчас я дома. Жена Алёна, пока я был на фронте, нашла поддержку в фонде «Защитников Отечества». Спасибо их координатору, Инне Колядной, что не оставила мою семью. Теперь и я с ними. Они реально помогают, не на словах. Благодаря их помощи я сейчас еду в Краснодар, на протезирование. Я уже не просто хожу, я бегаю на тренировочном протезе, на подколеннике. С мая месяца учился заново этому простому движению. Это сложно. Неудобно. Но я же обещал.
Что будет дальше? Жизнь. Полноценная, яркая, без скидок. Я не буду делать из себя инвалида, замыкаться в четырех стенах. Я еще молодой. Я буду бегать с детьми, гулять с женой, работать. Буду жить.
И тем, кто сейчас, как и я тогда, в отчаянии лежит в госпитале и не знает, как жить дальше, хочу сказать одно: не теряйте себя. Не позволяйте боли или горю украсть вашу личность, ваш дух. Найдите свой «Варин вопрос», свою самую важную причину жить. И держитесь за нее. Потому что эта мысль, это обещание сильнее металла и взрывчатки. Она вытянет вас из самого глубокого окопа. Как вытянула меня.
А в парк я Варюшу сводил! Она смеялась, и я был счастлив! И ради этого стоило ползти те четыре с половиной часа. Стоило выжить. Стоит жить дальше...»
